РУССКОЯЗЫЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ СОВЕТ МАНХЭТТЕНА И БРОНКСА - Устная история
  logo

 
 
ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА
НАША ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
НАШ ФОТОАРХИВ
НАШИ ССЫЛКИ
КАК С НАМИ СВЯЗАТЬСЯ


 
     
 
НАШИ ЦЕЛИ

Наша организация создана для представительства интересов русскоязычных иммигрантов, независимо от их национальности и религии, в отношениях с государственными институтами, благотворительными организациями и другими этническими общинами. Мы содействуем участию русскоязычных американцев в общественной жизни, развитию гражданского лидерства и самоорганизации для коллективных действий. Мы также развиваем сотрудничество с иммигрантскими и другими общественными группами на основе наших представлений о более справедливом обществе с равными возможностями для всех.

 

 

 

 
ENGLISH РУССКИЙ
logo
НАШИ ТЕКУЩИЕ И ПЛАНИРУЕМЫЕ ПРОЕКТЫ
 
Проект «Устная история»

ИНТЕРВЬЮ С ПЕЙРЕЦЕМ ГОЛЬДМАХЕРОМ (2008)

«Американские евреи имеют очень слабое представление о почти 400 тысячах русских евреев Нью-Йорка. Они не понимают, что по среднему уровню профессиональной подготовки на момент приезда это – исторически уникальная для Америки группа иммигрантов.»

Пейрец Гольдмахер - основатель и в прошлом президент Ассоциации инженеров и ученых - новых американцев (АИУ). Он родился в 1921 году в Бендерах (в то время принадлежавших Румынии) в семье потомственных ремесленников, говоривших на идише. Русский язык он освоил в двадцать лет, после того, как Бессарабия была присоединена к Советскому Союзу, а английский - в шестьдесят, уже в Соединенных Штатах.

Несмотря на это, он овладел обоими языками до того уровня, который позволил ему не только сделать успешную инженерную и управленческую карьеру и в Советском Союзе, и в Америке, но также и стать в 1990-е годы одним из неформальных руководителей русско-еврейской общественной жизни в Нью-Йорке, успешно наводя мосты между иммигрантами "четвертой волны" и организациями американско-еврейского истеблишмента.

 

 

Гольдмахер включился в еврейскую общественную жизнь Бессарабии в раннем возрасте: в двенадцать лет он участвовал в организации Зеева Жаботинского, Бейтар, а в четырнадцать перешел в Ашомер Ацаир ("Молодая гвардия") - социалистическое сионистское движение, основанное в 1913 году в Галиции и существующее по сей день.  Он руководил группой в воспитательно-трудовом  лагере, готовившем добровольцев для еврейской Палестины. Тогда же он встретился со своей женой, Басей - вместе с ней они прошли всю дорогу от Бендер до их сегодняшнего дома в Квинсе, в населенном персонажами рассказов Сергея Довлатова районе Рего-Парк. С приходом в 1940 году советской власти ресторанный бизнес и недвижимость, которыми владел отец Пейреца, были конфискованы, а сам Пейрец, с родителями и братом, сослан в Ханты-Мансийск, где он провел последующие три года.   В 1949-м Гольдмахер заканчивает Омский политех по специальности "инженер-литейщик" и последующие 27 лет работает на машиностроительных предприятиях оборонного комплекса в Омске и Черновцах. В 1976 он и его жена увольняются со службы и после трех лет в отказе уезжают в Соединенные Штаты. Здесь Гольдмахеру удается заново сделать карьеру - в работе с драгоценными металлами. Лишь в 1993 году он уйдет в отставку с должности вице-президента компании Joel Meisner Foundry. Еще до устройства на эту службу, вместе с Владимиром Владимировым, он организовал АИУ, которая обеспечила переподготовку и трудоустройство многим профессионалам из бывшего СССР. Он сыграл ключевую роль в создании ряда других ведущих организаций русско-еврейского Нью-Йорка, а также программы подготовки русскоязычных лидеров в рамках Американского еврейского комитета (АЕК).

 

1921-1940: ЛЕВЫЙ СИОНИЗМ В РУМЫНСКОЙ БЕССАРАБИИ

- Вы – человек неординарной судьбы, переливающейся множеством оттенков. Это относится, в том числе, и к развитию Ваших взглядов. Какие исторические и семейные обстоятельства больше всего повлияли на Ваше становление?

- Я воспитанник еврейских сионистских молодежных организаций, которые готовили "халуцим" - пионеров для создания еврейской государственности в Палестине. Для этого мы, в числе сотен тысяч молодых сионистов, проходили трудовую, моральную и физическую,  подготовку в атмосфере аскетизма и личной скромности. Мы проходили ее в лагерях, в самых разных частях Румынии, по распределению из центра. Мы готовили себя к тяжелым условиям жизни в Палестине, от которых, как известно, многие переселенцы погибали. Я проходил подготовку в городе Бакэу. Это была моя школа - ради нее я бросил свою гимназию, а многие бросали и университеты. Лидеры сионисткого движения были героями нашей молодости, одного из них – Жаботинского – мне довелось увидеть, хотя и на расстоянии, когда он приезжал к нам в Бендеры.

Оглядываясь назад, должен сказать, что успех нашего движения исторически уникален.  В мире почти нет народов, которые, потеряв свою государственность и свой язык, впоследствии сумели восстановить и то, и другое. Сионизм уникален также и в контексте современной еврейской истории - ведь евреи состояли во множестве либеральных и революционных организаций по всему политическому спектру, но только те, кто участвовал в сионистском движении, смогли реализовать свои цели.

Мои отец и мать родились в Бендерах, когда этот город еще принадлежал Российской империи. Оба происходили из бедных семей, живших в городе в течение нескольких поколений. В семье отца наследственной была профессия жестянщика - отец работал жестянщиком с девяти лет. Дед, который был жестянщиком средней руки, послал  его еще в детстве  в Одессу, на обучение крупному профессионалу в этой области.  Быть подмастерьем означало делать всю черную работу в семье - и помыть посуду, и убрать горшок за ребенком.  У отца была очень большая семья - девять сестер и братьев. Пятеро из них успели уехать в Палестину до 1940 года. Со стороны матери, все пять ее братьев и сестер к тому времени также уехали в Палестину. Моя мать была сиротой с раннего детства и работала тоже с девяти лет.  

Несмотря на все трудности, к 1917 году  родители сумели скопить средства и  открыть в этом году небольшой ресторан, под названием "Комерчиал" -  в самом центре города, возле базара. Это был единственный кошерный ресторан в Бендерах. Впоследствии они сумели его значительно расширить, прикупив два соседних здания.  В ресторане было семь или восемь помещений.   Так что я рос уже в нашем собственном доме, в центре Бендер на улице королевы Марии (впоследствии, при Советах, переименованной в улицу Ленина), и в благополучной семье, где все стремились к образованию. Мой старший брат, Самуил,  закончил классический лицей, а затем выучился на врача во Франции и в Италии, а это было очень дорогое удовольствие - тем более, что румынские власти запрещали пересылку валюты. Так что приходилось искать обходные пути, чтобы послать ему деньги на содержание. В Европе брат набрался левых идей и в 40-м году приветствовал приход советской армии, более того, пошел работать на советскую власть. К этому времени он как раз успел вернуться в Румынию и сдать экзамен, чтобы его заграничный диплом признали эквивалентным румынскому. И поскольку он не жил с нами и не состоял в списках сионистских организаций, он сумел избежать высылки на Дальний Север, которой подверглись остальные члены нашей семьи - мои родители, средний брат, Матутияху,  и я, самый младший из трех.  Более того, во время войны он был политработником на Урале. Кстати, мой старший брат сейчас живет в Бостоне, у него двое детей - оба доктора наук, один из них профессор математики в Массачусетском технологическом институте, другой - врач.

- Каким было соотношение языков и культур, которые определяли собой жизнь города?

Бендеры – небольшой городок. Тогда в нем было примерно 10 тысяч жителей и десять на десять улиц. В нем было несколько разных синагог - хасидская, сионистская, синагоги по профессиям... Община финансировала гимназию, собственную больницу - румынское государство не давало на это ни копейки. В Бендерах, как и во многих других еврейских центрах Европы, собирали деньги на Керен Кайемет - Национальный фонд, который финансировал приобретение и рекультивацию земель для еврейских поселенцев в Палестине.

Наша семья соблюдала еврейские традиции, в особенности шабат, на который всегда приглашали гостей. Моя бабушка любила приглашать голодных, красивых солдат к нам на шабатний ужин. Один из таких гостей обманул нас, выдав себя за еврея,  но впоследствии принял иудаизм, женившись на девушке из нашей семьи.

Русская культура в Бендерах была сильна, и весь период нахождения в составе Румынии многие улицы сохраняли русские названия.   Очень многие горожане свободно говорили и на русском и на румынском, но мои родители были не очень образованными людьми и общались на идише. До семи лет я практически не знал никакого языка кроме идиша. Потом у меня появился педагог по ивриту - наш дальний родственник, Пружанский, изумительно талантливый человек огромной эрудиции. Впоследствии мы сохранили с ним тесный контакт, вплоть до моего возвращения из Сибири в 1951 году - он прожил долгую жизнь.   Когда я вернулся и зашел к нему в дом, он был очень горд, что его воспитанник стал инженером - в то время это было предметом гордости. Румынский я стал изучать, с трудом, когда пошел в школу, а русский - только после присоединения Бессарабии к Советскому Союзу, когда мне было почти двадцать лет.   Читать по-румынски меня учил брат Самуил - с помощью популярных романов, которые издавались по частям маленькими брошюрами по восемь страниц с продолжением.  Хотя русский язык мне и не родной, я его освоил до такой степени, чтобы исправлять ошибки в чужих текстах.   Кроме того,  в юности я также увлекался математикой, изучал ее с очень талантливым частным преподавателем, который сумел раскрыть мне суть математического мышления.

Румыны бессарабских евреев боялись, считая их всех большевиками. Моя жена, тогда молодая девушка, даже была арестована в одном из румынских городов при проверке документов, когда проверявшие узнали, что она живет в Бессарабии.  Жена моя, в отличие от меня, происходила из семьи, которая раньше проживала в России - ее дед и другие родственники, как и многие им подобные, бежали в Бессарабию, чтобы избежать службы в царской армии в качестве кантонистов. Бабушка моей жены была очень религиозной еврейкой из немецкой деревни в южной России.

Что касается жены и меня, то мы, как и большинство еврейской молодежи, которая нас окружала, были антирелигиозно настроены, изучали марксизм - я читал Маркса задолго до прихода советской власти. Я участвовал в Ашомер Ацаир, самой левой молодежной сионистской организации того времени. Мне даже довелось увидеть Жаботинского, когда он приезжал к нам в Бендеры.

Мои родители тоже поддерживали сионистскую идею, но были ближе к центру по своим взглядам. В этот период евреи, особенно более старшего возраста, шли в сионистское движение, поскольку все понимали, что из Восточной Европы необходимо уезжать. Но западные страны не принимали евреев - Америка ввела квоты, а Англия какое-то время принимала только детей. Отъезд был возможен только в Палестину.

Я и мои товарищи, разумеется, жили в предвкушении отъезда. В 1940-м году мы с женой Басей уже были в списке на отъезд, в рамках так называемой Алии-Бет - второй волны, в составе десятого румынского киббуца.   Наш киббуц был частью движения "Киббуц Арци", состоявшего в основном из небольших формирований - 100-150 человек, которые набирались в основном из уроженцев одной страны, людей одной культуры, одного воспитания. Это должно было облегчить задачу совместного освоения новой жизни в тяжелых условиях, где приходилось сушить болота и многие погибали. В Палестине нам всем предстояло жить  коммунами, где даже дети не воспитывались у родителей, а приходили к ним из коммун по вечерам на встречи. Нас вносили в списки на отъезд решением политбюро движения "Ашомер Ацаир", и мы ожидали посадки в сентябре на пароход, который должен был отплыть в Палестину из Констанцы. Поскольку британские колониальные власти не давали разрешения на въезд, мы, как и многие другие, собирались въехать нелегально.

Множеству моих товарищей, в том числе и из десятого румынского киббуца, посчастливилось уехать вовремя. Некоторые из них прожили очень активную жизнь в Израиле, один из моих близких друзей по движению, ныне уже покойный,   впоследствии стал одним из ведущих руководителей профсоюза в Хайфе, одного из крупнейших профсоюзов страны...Но были и те, кто остался в СССР, и кому пришлось гораздо хуже чем мне. Пример - покойный Файвл Городецкий, который, продолжив борьбу за выезд, начатую еще его отцом,  сорок восемь лет - до конца 1980-х годов - добивался выезда к своим двум братьям в Израиль!

 

ПРИ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ: ССЫЛКА, ОБРАЗОВАНИЕ, КАРЬЕРА

28 июня 1940 года, с приходом советских войск в Бессарабию, все наши организации были запрещены.   Мы поняли, что нам уже не вырваться - мы тогда не знали, что некоторое время еще оставались небольшие лазейки на границе - например,   в Румынию еще какое-то время  можно было вырваться через Черновцы.

Тем временем у родителей конфисковали их бизнес и три дома, которыми владел отец. Один из этих домов он построил сам, и этот дом был очень красивым по местным меркам, с отдельным холлом, ваннами, горячей водой.   Первую ванну в нашем доме он сделал сам, она была жестяной - а я помню и те времена в моем раннем детстве, когда у нас вообще не было никакой ванны.  После конфискации имущества нас - родителей, меня и среднего брата - выслали на Дальний Север, за Полярный круг - в Ханты-Мансийск. Впоследствии я понял что, возможно, эта высылка спасла мне жизнь.  Многие из нашей бендерской молодежи, которым удалось избежать ссылки, были вскоре уничтожены немцами. Такая участь постигла в том числе и моего дядю.

Жену Басю не выслали вместе с нами - она приехала ко мне сама, после того, как попала в эвакуацию и там узнала наш адрес, с помощью своего брата,  нашедшего нас во время поисков родственников своей жены, которые также были сосланы. Моей жене пришлось довольно долго добиваться разрешения на поездку в Ханты-Мансийск - без него не выдавали билет. В этот период к нам можно было приехать только водным путем - по Иртышу. Из-за морозов ей с матерью пришлось пережидать зиму в Тюмени.  Там добрые люди уговорили ее выдать себя за комсомолку, благодаря чему ей удалось устроиться на работу в столовую местной сельской школы, но на второй день ее оттуда выгнали.  Через некоторое время ей удалось устроиться на почту контролером по телеграммам, а потом - лаборанткой в НИИ полярного земледелия. 
  
В Ханты-Мансийске я год проработал на стройке, потом изготовлял бочки для рыбы, потом сделался бухгалтером. Благодаря отцу, который работал на очень крупном комбинате, производившем консервы для армии, мы не очень-то голодали. Правда, жена вспоминает, что когда я приносил ей немного шоколада, она упрекала меня в своих мыслях, что я не принес ей хлеба.

Мы находились в ссылке до 1944 года, когда, стараниями брата Самуила,  мне пришел вызов на учебу  в Омский политехнический (в то время еще - машиностроительный) институт.  Институт был организован лишь годом ранее на основе другого, вечернего института, эвакуированного из Харькова. Его создало и контролировало Министерство среднего машиностроения - одно из самых хорошо обеспеченных министерств, работавших на военную промышленность. Я попал в первую группу литейщиков, набранных во второй год существования института. В институте я руководил студенческим профкомом. Многие из нашей группы впоследствии сделали крупную карьеру в КПСС, а один уже тогда был секретарем парткома всего института, то есть, по сути командовал профессурой. Через 20 лет, когда я вернулся в Омск на встречу однокурсников, он занимал высокую должность второго секретаря обкома и устроил нам роскошный прием, со специально для нас организованным концертом.

Я вышел из института в 1949 году инженером-литейщиком с научным уклоном, впоследствии опубликовал много статей в отраслевом журнале.  Во времена Хрущева я был командирован в Москву на первую международную конференцию литейщиков и  выступил там с докладом, который я подготовил в соавторстве с одним из коллег. С годами я также стал специалистом по научной организации труда и управлению производством.

После окончания института меня направили на военный завод. Я искал способы избавиться от этой работы - не хотел иметь допуск к секретной информации, так как все время рассчитывал когда-нибудь уехать из страны. Но меня заставили, и я вынужден был согласиться. Правда, через некоторое время начальство выяснило, что я был ссыльным, и меня уволили. После этого я устроился на гражданке, в крупном сельхозпредприятии города Омска, где было несколько тысяч сотрудников.  

Через некоторое время директор этого предприятия вызвал меня и сообщил, что на моей предыдущей работе начальство имело неприятности с вышестоящими органами из-за того, что меня уволили прежде, чем я успел отработать три года. "Как вы посмели уволить специалиста, которого мы вам направили?" В те времена это считалось непозволительным!

Таким образом меня вернули на прежнее место. Но примерно через год мне удалось от них избавиться: после воспаления легких у меня были туманности, и мне написали справку о том, что у меня начальная стадия туберкулеза. А поскольку литейное производство было вредным, я смог по этой справке уволиться.   После этого мне удалось заручиться приглашением на работу на завод в Черновцы. Он был "номерной", но я тогда об этом еще не знал. Завод, разумеется, оплачивал переезд - ведь мы с женой жили бедно. В Черновцах мы в четвертый раз за двенадцать лет строили жизнь заново. При этом мы ни разу не сдавались и никогда ни у кого не были на иждивении.

На заводе в Черновцах я проработал двадцать пять лет, не только как инженер, но и как управленец.   Ко времени моего ухода из мастерской в двенадцать человек завод превратился в крупное предприятие с тысячами сотрудников, а его административный статус в советской оборонной системе существенно вырос.

Между тем жена преподавала химию в школе. Она была единственным педагогом-еврейкой в Черновцах, кому дали медаль за трудовые заслуги в годы жестокого антисемитизма в СССР, последовавшие за победой Израиля в Шестидневной войне и разрывом советско-израильских дипотношений. Но как только ей исполнилось 55, она вышла на пенсию, понимая, что мы будем уезжать из страны. К тому времени наш сын Иосиф уже получил разрешение на выезд. Я также ушел с завода примерно в это же время, однако первые полгода после этого не подавал на выезд - как и жена, я не хотел, чтобы из-за нас у кого-то на нашей прежней работе возникли неприятности.
  
- Как получилось, что несмотря на Вашу сионистскую молодость Вы, Ваши братья и сын оказались в США, а не в Израиле?

- В 70-х годах мы стремились к выезду в Америку, а не в Израиль именно из-за нашего сына Иосифа. Он закончил известный институт электротехнической промышленности в Ленинграде  и  затем работал там в Институте постоянного тока дальней передачи. Получить работу по этой своей специальности в Израиле он бы не смог - на такой маленькой территории,  нет необходимости передавать ток на большие расстояния.   Мы в то время не представляли себе, как можно работать не по своей профессии. Я проработал всю жизнь в своем изначальном качестве - инженером-литейщиком. Также и моя жена - как с самого начала занималась химией, так всю жизнь и проработала химиком, и в СССР, и в Америке. Поэтому мы исходили из того, что сын не найдет работу в Израиле. Он первым получил право на выезд и отправился в Америку. Сын до сих пор обижен на меня, что мы снарядили его в Америку, а не в Израиль.

К тому времени в Америке также находился мой средний брат, Мататияху, со своей дочерью Жанной. Он и раньше успевал быстрее нас, куда надо – на несколько лет раньше нас вернулся из сибирской ссылки в европейскую часть страны, вместе со своей женой, с которой познакомился в ссылке.  При Хрущеве ему пришлось сидеть в советских лагерях и тюрьмах. Его приговорили сперва к 25 годам заключения, в рамках кампании по борьбе с нетрудовыми доходами и преследования подпольных предпринимателей, а потом изменили на 15. Ему удалось спастись только потому, что его жена, польская еврейка, сумела получить разрешение на воссоединение с родными в Польше, когда в конце 1950-х годов коммунистический руководитель Польши Гомулка по согласованию с Москвой разрешил въезд советским этническим полякам и евреям.   Жене брата тогда пообещали, что если она уедет в Польшу, то его переведут из советской тюрьмы в польскую, а там и освободят. Но она не решалась ехать с двумя детьми, сыном и дочерью, оставляя мужа в России. В конце концов она поняла, что у нее нет другого выхода, и уехала в Варшаву. Ее муж был переправлен советскими и польскими властями к ней буквально через две недели. К тому времени родственники жены уже успели уехать из Польши на Кубу, где в то время еще правил Батиста, поэтому когда брата освободили, он и его жена отправились на Кубу – правда, ненадолго: через пару лет, когда сильно запахло Фиделем, семья моего брата уехала с Кубы в Соединенные Штаты. Так что когда мы с женой оказались в Нью-Йорке, мы первое время могли пользоваться его помощью.

После того, как мы в первый раз подали на выезд, нам пришлось сидеть в отказе три года и получить шесть отказов. Хотя сам я не принимал активного участия в движении отказников, я довольно хорошо знал многих его участников. Некоторые из них прятали у меня дома полученную ими из заграницы запрещенную литературу (я жил тогда по-прежнему в Черновцах, в центре города).

Когда нам наконец удалось выехать, мы с женой получили "красный паспорт" для поездки напрямую в Штаты. Почему нам разрешили ехать именно в США, когда другие получали выезд только в Израиль, я до сих пор не знаю. Скорее всего, Москве вдруг потребовалось сделать небольшой жест в сторону Америки, где меня знали как одного из отказников, находившихся в списках госдепа, за которого ходатайствовал Киссинджер и многие другие. Ведь мой брат, уже находившийся в США, постоянно напоминал обо мне и конгрессменам, и правительственным чиновникам. 

 

«Я ПЕРЕВЕРНУЛ ОРГАНИЗАЦИЮ ВВЕРХ ДНОМ»

- Как встретили Вас американские евреи?

Единственная организация, от которой я получил помощь по приезде в Америку, была NYANA (Нью-Йоркская ассоциация новых американцев). Они помогли нам со средствами на квартиру, после того, как мы прожили месяц у сына. Позднее я вернул им эти деньги, еще и с лихвой.   Они также обеспечили медицинское обслуживание на первый год.  Я начал ходить в реформистскую синагогу, но вскоре понял, что это не мое направление, и позднее перешел в консервативную.   К тому времени интерес к иудаизму у меня значительно возрос. В Советском Союзе наше еврейство не было тесно связано с религией, хотя когда мой отец умер, мы  отправляли кадиш в синагоге. Но как крупный сотрудник промышленного предприятия, я не мог себе позволить появляться в синагоге слишком уж часто.  

Когда я начал ходить в местную синагогу, нас с женой стали приглашать на шабат. Местные евреи очень интересовались советскими и много расспрашивали: почему у нас так много людей с высшим образованием? Почему так много врачей, инженеров, ученых? Многие до сих пор этого не поняли и продолжают спрашивать.

В консервативной синагоге я познакомился с ее президентом, который был владельцем магазина золотых изделий. Я сказал ему, что я литейщик. Вообще-то американцы не понимают разницы между нашими смежными профессиями - к примеру, литейщиками и металлургами. Они думают, что это одно и то же!  Мой новый знакомец обещал мне помочь с трудоустройством и связался с владельцами ювелирных магазинов на Бриллиантовой улице Манхэттена. Эти магазины в основном принадлежат хасидам из Нидерландов, которые отличаются своими особыми технологиями ювелирного дела.

Мой английский в то время был еще очень слабый, местную литейную терминологию я не знал. Тем не менее я пришел на интервью к человеку, с которым меня связал владелец синагоги. Это была лавка литейщиков, занимавшихся не только серебром и золотом, но и платиной.   Меня брал на работу венгерский еврей, который, к моему удивлению, не знал идиша - ни он сам, ни его жена. Я впервые в жизни встретил венгерских евреев, которые не говорили на идише!  Но идиш знал начальник его финансового отдела, из Закарпатья, который к тому же говорил и по-русски. Так что с хозяином мы общались через него.

Первое время я работал в их цехе за четыре доллара в час - минимальная оплата труда тогда составляла три. Я проработал у него восемь месяцев, пока не начался нефтяной кризис и экономический спад, и он не уволил меня наряду с другими. За эти месяцы я успел усовершенствовать их технологии, уменьшив количество угара и других потерь, связанных с переплавкой изделий.   Когда я к ним пришел, у них был очень высокий процент производственного брака. Я давал им инженерные консультации, при этом не стесняясь оставаться рабочим.

В отличие от меня, очень многие из наших высокообразованных иммигрантов стеснялись браться за работу ниже своего уровня. Они не могли привыкнуть к мысли, что с чего-то надо начать. Поэтому-то я и решил помогать им преодолеть этот барьер. В своей организации, которую я создал, я запретил давать консультации о том, как устраиваться на получение пособия. Я говорил: "хотите на вэлфер - идите не к нам, а в NYANA". Сейчас я говорю всем - приехав в Америку, не стесняйтесь в начале брать любую подвернувшуюся работу, чтобы суметь разобраться в производственных отношениях в этой стране, понять, как разговаривать с начальством и подчиненными, освоить их ментальность, для того, чтобы вписаться в это общество. Ведь американцы не понимают вашей ментальности и образа мышления и никогда не поймут.

После того, как меня уволили из ювелирной компании, вместо того, чтобы сразу устраиваться на новую работу, я пошел на курсы английского языка. Мне также было необходимо освоить профессиональную литейную терминологию. Я пошел в библиотеку, нашел международный справочник литейщиков, изучил коды. Через пять месяцев, когда мое пособие уже заканчивалось, я пошел к знакомому раввину. Он сразу признал меня за своего, так как говорил на идише. В то время беженцам из России все помогали. У меня нет оснований обижаться ни на кого - я могу обижаться на NYANA только за других людей, которые не получили помощи.

Поговорив с раввином, я понял, как на самом деле непросто было устроиться: нужно было иметь прилично составленное резюме, готовиться к интервью, после него писать благодарственные письма. Кроме того, Нью-Йорк - не промышленный центр, в самом городе по сути нет литейных компаний в нашем смысле этого слова, только ювелирные. Мой племянник, который к тому времени уже окончил университет, написал мне приличное резюме и позвонил в литейные компании, находившиеся в Лонг-Айленде. Тем временем сын объяснял мне, что я не смогу устроиться на работу без водительских прав и машины. В Советском Союзе, хоть я и прошел водительские курсы, я не водил машину - меня привозил на работу и увозил домой ведомственный автобус.

Когда я наконец попал на прием к управляющему компании Joel Meisner Foundry в Лонг-Айленде - в которой я впоследствии проработал 13 лет - мой собеседник был  еще не уверен, нужен ли ему вообще инженер-литейщик.  Вся его администрация состояла из двух цеховых мастеров и подмастерья. Я объяснил ему, что уже со второго месяца работы сумею усовершенствовать производство, в зависимости от потребностей - либо технологию, либо оснастку, либо организацию работы. Я убедил его, что благодаря повышению эффективности производства не только  покрою свою зарплату, но и принесу ему прибыль. Он сказал, "давайте попробуем", и позвонил моему предыдущему начальнику.   Тот рассказал ему, что мне удалось уменьшить количество брака на производстве, и это послужило хорошей рекомендацией.

Чтобы успевать на эту работу, мне приходилось вставать в половине пятого утра. Через несколько месяцев меня стало подводить здоровье: случился инфаркт. Жена тоже прошла тяжелую операцию. Тем не менее, за последующие тринадцать лет я практически полностью реорганизовал компанию - создав новую систему тарификации, учета, оборотных средств, введя элементы коллективного управления через совет директоров и став вице-президентом по инженерным вопросам. Я перевернул организацию вверх дном, чтобы сделать ее более эффективной. Даже хозяин зачастую не мог  понять, что я делал. Ко времени моего ухода в 1993-м в фирме было занято уже около 250 человек. Хозяин впоследствии продал фирму - своему бывшему мастеру, которого я обучил сперва на начальника цеха, а потом на руководителя производства.  

 

ПРОФСОЮЗ ИММИГРАНТОВ

Начав ходить и искать работу после увольнения, я увидел, что не понимаю, как это здесь делается. Я был далеко не один в такой ситуации. Когда я и мои будущие коллеги по АИУ встретились и решили создавать организацию, наш разговор был в основном об одном и том же: как добиваться работы? Наконец мы додумались, что если создать общество взаимопомощи и привлечь в него других людей, мы сможем собрать необходимую нам информацию о том, как иммигрантам удается устроиться на службу. Тогда мы сможем друг другу что-то подсказывать, учить друг друга. Сможем организовать курсы по переподготовке, курсы английского по нашим профессиям. Тогда же мы узнали, что в Бруклине уже формируется организация, с которой мы могли выступить в союзе - Еврейский союз русских иммигрантов.

... Организацию я создал втроем со своими приятелями.  Свое учредительное собрание мы провели в небольшом сквере. Первоначально она называлась Ассоциация инженеров и техников, потом "техников" заменили на "ученых".   Для проведения первого общего собрания мы дали объявление в ряде русскоязычных газет - и в "Новом русском слове" и у Довлатова в "Новом американце".   В зал, который мне удалось получить в местном еврейском центре, набилось около трехсот человек - представителей научно-технической интеллигенции, которые, как и мы, не знали, что делать и куда деваться в иммиграции. Пришла к нам и представительница Федерации службы трудоустройства (FEGS), послушать обсуждение, хотя мы и проводили его на русском языке. Она доложила о нашем мероприятии в FEGS, и впоследствии второй по значимости человек в этой организации помог мне написать заявку на наш первый грант. До этого я разумеется, не владел ни языком, ни мышлением, ни методологией составления подобных заявок.

Этот первый грант нам дали городские власти. Вообще получать гранты было тяжело - я не профессиональный фандрейзер. С еврейскими фондами было сложнее, чем с государством - ведь мы не были аффилиированы с UJA-Федерацией.  Они признали нас гораздо позже - лишь после того, как я создал Совет, который объединил все русские иммигрантские организации (впоследствии этот Совет был преобразован в COJECO). До этого я бесконечно ходил и стучал в двери десятка американских организаций, обращаясь к ним с просьбой обучить нас американской специфике общественной деятельности. Я объяснял им, что NYANA уже не справлялась с наплывом советской интеллигенции в США, и что мы были подготовлены к этой работе, так как лучше знали ментальность бывших советских граждан, уровень образования и профессиональных навыков, полученный в том или ином институте и т.д. Никто в американских организациях попросту не владел этими тонкостями. Я публиковал об этом статьи, объясняя наши отличия от американских организаций.  Впоследствии мы также организовали Фонд новых американцев, специально для сбора средств. Вообще, я - человек настойчивый и всегда стараюсь пробить свою идею, хотя получается далеко не всегда. Например, несмотря на длительные переговоры,  у меня пока так и не получилось организовать курсы по фандрейзингу для иммигрантов при АЕК. А между тем в русско-еврейском сообществе - острая нехватка профессиональных фандрейзеров.

Чтобы привлечь внимание к профессиональной квалификации наших людей, мы организовывали конференции инженеров по отдельным отраслям, например, строителей. С другой стороны, мы обучали и самих новоприбывших, которые понятия не имели, к примеру, об американских инженерных кодах или о том, что кроме общеамериканских кодов, были еще и нью-йоркские. Я и сам вначале не мог до этого додуматься, пока мне не объяснили.

Нам также удалось договориться с колледжами о специальных курсах переподготовки для профессионалов из СССР, с учетом их специфики. Причем за бесплатно. Окончившим курсы выдавались сертификаты соответствующего колледжа. Колледжи получали на эти курсы деньги от государства и отчисляли нам процент. Лучше всего у нас сложилось сотрудничество с Queensboro Community College.  В то время нам очень помог их декан, который интересовался русской культурой и положением советских евреев. Он связал меня со специальными фондами федерального департамента образования, которые субсидировали профобразование и переподготовку, и с человеком, который помог нам написать правильные заявки на гранты. Нам удалось уже в то время получить грант на программу обучения работе на компьютерах - в те годы это было еще совершенно мистическое понятие.   В Queensboro я смог посадить наших людей за компьютеры, причем за бесплатно. Постепенно, по мере того, как департамент образования убеждался в нашей эффективности, нам давали все более крупные гранты. Мне удалось получить у них грант на специальные курсы подготовки дипломированных профессиональных инженеров. Это двухэтапные курсы, с экзаменами сперва по общеинженерной подготовке, а затем по отдельной отрасли.

Разумеется, получение даже такого сертификата далеко еще не гарантировало трудоустройство. Но в целом, 70-80 процентов людей, прошедших через наши курсы, устраивались на работу в первые же месяцы. Мы сотрудничали таким образом с Queensboro в течение трех или четырех лет, проводя через колледж по две группы слушателей в год.

- Этой Вашей работой, похоже, руководила мысль Маймонида о том, что наивысшая форма благодеяния, которая зачтется еврею, это не помочь бедняку деньгами, а найти ему работу или иной источник дохода, чтобы он не нуждался в материальной помощи.

- Я тогда еще не знал этих слов Маймонида. Но подводя итог, я думаю, что создание организации и помощь в трудоустройстве таких как я были для меня выполнением библейской мицвы. Это моя работа по тиккун олам - исправлению мира - которую еврею надлежит по крайней мере начинать со своей собственной, еврейской среды. При этом нашей психологической и социальной задачей было помочь русско-еврейским интеллигентам в эмиграции сохранить свое человеческое достоинство и общественное лицо, не утратить высокую планку самосознания и самооценки, которая столь критически важна для сохранения их дееспособности.

В лучший период существования нашей организации - в начале 1990-х годов - мы имели трех постоянных сотрудников в манхэттенской штаб-квартире, которая состояла из одиннадцати комнат, и пять-шесть добровольцев, которые получали финансирование не от нас, а через государственную программу. Сам я никогда не получил ни цента ни от АИУ, ни от других организаций, которые я создал или помог создать.  

Бюджет  нашей организации в то время доходил до 250 000 в год. Это благодаря тому, что мы со временем научились получать контракты у правительства штата Нью-Йорк для работы с беженцами. Поскольку госслужащие не любят себя перегружать, чиновники штата не хотели работать с нами напрямую и создали для этой цели промежуточную организацию. Наш первый контракт с департаментом по беженцам на переподготовку и трудоустройство был на 8 тысяч долларов в год. Мы сумели трудоустроить несколько человек, но после того, как мы направили свой отчет, к нам прислали ответственного за мониторинг нашего проекта, который составил нам своего рода "выговор" примерно из двадцати пунктов. Несмотря на это, размер нашего контракта на следующий год был увеличен до 15 тысяч. На следующий год - снова перечень допущенных нами недочетов, и новый контракт, на 25 тысяч. Так мы и развивались. Наш последний контракт был на 150 тысяч. Впоследствии, со спадом волны беженцев из СССР, прекратились и контракты.

Через пять-шесть лет мы почувствовали, что выдыхаемся.  Мы сдавали часть помещений другим организациям и тем не менее не могли оплатить 60 тысяч долларов арендной платы в год. Я тогда сказал об этом Мише Гальперину, который был вице-президентом UJA-Федерации.  Он организовал оплату нашего помещения из резервных фондов.  А через два-три года он предложил нам перестроить нашу организацию таким образом, чтобы она получила право подать на статус аффилиированной организации UJA через промежуточную структуру. Это потребовало от нас двух лет переговоров с рядом организаций по программе и уставу зонтичной группы.  От нас потребовалось записать в уставе, что членами совета директоров вновь создаваемой структуры могут быть только люди, независимые от учредивших ее организаций. Основой формирования этой структуры стала наша Ассоциация инженеров и ученых, предоставившая ей свои помещения и телефоны.

- Вас хорошо знают как вдохновителя весьма успешного проекта ежегодных курсов для русско-еврейских общественных деятелей под руководством Самуила Клигера при Американском еврейском комитете. Каким образом вам удалось это сделать?

-  В первый раз я вышел на АЕК через профессора Стивена Бейме. С его помощью я в течение какого-то времени пробивал идею о том, что русско-еврейских иммигрантов необходимо обучать особенностям общественной работы в Америке - менеджменту, фандрейзингу, работе с госучреждениями. Наконец Бейме устроил мне встречу с исполнительным директором АЕК Дэвидом Харрисом и я пришел к нему со своей стратегией проекта, взяв с собой Самуила Клигера. За некоторое время до этого я помог Клигеру создать его Исследовательский институт для новых американцев. Я знал, что помимо того, что он прекрасный профессионал-социолог, он еще и хорошо говорит по-английски, поэтому взял его с собой. Конечным результатом этих переговоров стало создание при АЕК программы подготовки русско-еврейских общественных деятелей, которая функционирует уже одиннадцатый год.

Следует сказать, что американские еврейские организации как бы не имеют понятия о наших, русских евреях. Ну просто ничего не знают! И это при том, что даже по официальным данным русско-еврейское население Нью-Йорка составляет 250 тысяч- а в действительности и все 400. Но дело даже не в численности. А в том, что никогда за всю историю иммиграции в США, включая еврейскую, ни одна группа иммигрантов не находилась в момент своего приезда на столь высоком уровне профессионального и научного  развития. Поэтому я считаю очень важным, что нам удается добиваться проведения конференций на эту тему в АЕК, содержательных разговоров о русском еврействе. Ближайшая такая дискуссия пройдет на конференции АЕК в мае этого года.

- Если обобщать, то люди Вашего времени идеологически развивались "слева направо" - от радикально-прогрессивных для той эпохи идей c упором на коллективизм, через опыт сталинских лагерей и «реального социализма», к принятию современного индивидуалистического общества как наилучшего из возможных. Между тем постсоветскому человеку выпал на долю иной отрезок истории, где отказ социальной системы от ответственности за судьбу личности обернулся такими потерями, которые задают совершенно иное представление о месте человека в обществе. Как вы считаете, какое направление еврейской мысли способно если не совместить, то примирить между собой людей столь различного опыта?  

- Могу лишь сказать, что на сегодняшний день мне ближе всего мировоззрение рав Кука - его построенный на ортодоксии религиозный сионизм, утверждающий переход от индивидуалистической еврейской идентификации к построению общности на основе единого государства и народа. Кроме того, меня привлекают его идеи в сфере синтеза религии и науки, которую он называл Божьим делом и призывал поставить на службу еврейскому обществу.

 © Dmitri Daniel Glinski and RCCMB, 2008-13